Коллекция Весна-Лето

Ветер с залива принес в город мокрый снег и слякоть. Я шел, пиная ботинком прошлогодний снег. Ботинки – соленые, раздолбанные – доживали свой век. Я шел по направлению к краю города. Люблю ходить по дороге на большие расстояния. Можно идти и не думать о дороге, зато находится время для размышления о других вещах. Будто погружаешься в особый дорожный транс размышления.

Я свернул на проспект, по которому звенели трамваи, и устремился к выезду из города, туда, где виднелась такая громадная и впечатляющая развязка КАДа, недавно простроенная, но уже успевшая устареть.

Перепрыгнув через ограждение, я вылез на обочину кольцевой. Ну что ж, поехали! Я повернулся и зашагал на юг по правой обочине. Потом вспомнил, что положено идти по встречной обочине и, дождавшись, наконец (долго пришлось ждать), короткого перерыва в машинах, перебежал через трассу. Молодецки перепрыгнул через ограждение, второе, и перебежал через вторую – встречную – полосу. Вот теперь «поехали»!

Я зашагал. Машины неслись мне навстречу. Серьезные. Озабоченные. Солидные. У них был походный вид. Они ехали, а не просто перемещались туда-сюда, как в черте города. Это – уже загород, а значит межгород. Красиво. Дорога тянулась вдаль. Мелькая, изгибаясь, мельтеша, каждый поворот таил новый пейзаж, мост, новую развязку в форме четырехлистного счастливого клевера, линию железной дороги рядом… В отдалении мерцал утренними огнями город. Неспокойный, мятежный, родной. В его голосах слышался шепот влюбленных, визг опаздывающих, торопливое и сосредоточенное сопение спешащих. Город просыпался. Я шагал и шагал.

Интересно, что думает город. Не отдельные люди, не их группы, а город вцелом. Наверное, что-нибудь загадочное и будоражащее, но еще сонное. Это вот сейчас… утром весенним.

Я шагал. На кольцевой слякоти и ошметков старого снега, луж почти не было. Все раскатано машинами. Утренний воздух – свежий и терпкий – сглаживал гарь от машин.

Я шагал вдоль дороги. Машины неслись мне навстречу, не замечая, должно быть, меня. Других таких идиотов, которые гуляют по кольцевой в десять часов утра в это время года не было, то ли к чему-то.

Я шел. Куда – не знаю. Я будто бежал. То ли от чего-то, то ли к чему-то. Все бегут, молодые. Это должно быть такая болезнь молодости – бежать. Искать. Точно, молодые ищут. Юные – обрабатывают и расширяют то, что посчастливилось найти, если посчастливилось, конечно.

А зрелые поддерживают то, что разрабатывали в юности. Опять же, если было, что разрабатывать, живут и питают/питаются этим.

А старые и пожилые уже сделали и отвоевали свои рубежи. Им нечего уже рубить и крошить. Они хранят и передают. Как тему научного исследования. Тема разработана. Результаты получены. Теперь их можно использовать как табличные. Как данность уже всем давно известную. Но никто не задумывается, а если задумывается, то редко, что это все кто-то должен был прожить. Отвоевать у неизвестности своей жизнью… и дальше передать уже в готовом виде.

Но это все в идеальном виде. Реально происходит все иначе, чаше всего. А такие перлы – единицы… Обычно человек борется и ищет в молодости, но жизнь и окружающие из самых лучших побуждений убеждают его, что рубится не стоит, что правды нет, а если она есть, то мир устроен совсем не по ней. И в итоге к юности у человека нет своей цели и своей собственной воли и интереса. Человек начинает заниматься делом удобным и подвернувшимся под руку или любезно кем-то предложенном. И юность уходит на то, чтоб без энтузиазма и рвения особого развивать и прорабатывать чужую тему, не нужную и неинтересную ему самому. А в зрелости человек понимает, сперва смутно, а чем дальше – тем четче, что потратил юность впустую. А лучшие годы – это годы борьбы и, увы, поражений молодости! Но повернуть назад уже не хватает сил. И человек замыкается, махнув на все рукой, теряет уверенность в себе и начинает попивать по вечерам после работы. Прячется от этих мыслей в телепередачи, которые отвлекают и заполняют ум интерактивными квазиинтересными мыслями, которые позволяют расслабится. А в старости человек не нужен уже самому себе. Он чувствует, что в жизни он все упустил и ничего уже не вернуть. Он пытается занять себя заботами. И внуков он учит, как не получить ударов, которые получил сам, но здесь он превращается опять в оберегающий фактор, он настолько беспокоятся о молодых, что зовет их идти дорогой осторожности, легкой, безопасной внешне, дорогой, которой однажды на исходе молодости пошли и сами, в мыслях: «Мол, пора уже остепениться, быть, как все нормальные люди, устраивать свою жизнь…» – совершенно не замечая, что почти все «нормальные люди» не могут назвать себя счастливыми. Что отметки алкоголизма и наркомании, про курение – вообще молчу – ужасающе высоки. Что общепринятым ответом на вопрос «Как дела?» является «Все в порядке…», а не «Все замечательно!»

И крутится колесо дальше, и дальше, и дальше… Год за годом, поколение за поколением, эпоха за эпохой.

Правда, чем дальше, тем люди становятся свободнее, а может это просто отдушина данная Богом – мир меняется, как бы идя по спирали, и для каждого момента времени есть такой шаг вперед, который позволяет вырваться из под этого вечного гобелена беспристрастности и непричастности всех нас к мировому счастью.

Бог любит нас, но хочет, чтоб мы делали этот волшебный шаг сами. Подталкивает нас, подсказывает, но шагнуть мы должны сами.

Я шагал и шагал. Пока я размышлял, дорога сделала изящный поворот и мне открылась чудесная картина: мост через озеро на очередном повороте дороги. Гордо выгнув в небо – сейчас серое и сумрачное – свои конструкции. Непонятно зачем они такие высокие, вероятно, для жесткости, но красиво безумно!

Люблю такие мосты с детства, когда к бабушке ездили в Воронеж на «поездах дальнего следования» такие мосты тоже были. Так обычно железнодорожные мосты почему-то делают. Может, они должны быть особо крепкими и нерезонансными?..

Через мост пришлось идти прямо вдоль проезжей части. Обочины здесь почти не было. А полосы только две в каждую сторону. Машины сердито гудели, проезжая через мост. Боялись врезаться друг в друга и осторожничали от этого.

Я прокрался через мост, как шпион и зашагал вдоль трассы дальше. Справа и слева было видно озеро, или водохранилище – не знаю. В свинцовой воде отражались тучи, кое-где у берегов проглядывал лед. Серый и унылый. Я шел дальше. Начался пологий подъем, справа за деревянными домиками, виднелась железнодорожная станция. Слева вставали кирпичные дома из серого кирпича. Строгий и суровый цвет осенних сумерек. Подъем продолжался. Он привел меня на мост через железнодорожное полотно. Кольцевая здесь поднималась. Красивой дугой и опускался уже где-то далеко – метров через пятьсот уже в лес. Населенного пункта как небывало. Мост был грязный. Машины по нему грохотали задумчиво и устало.

Сновали туда – сюда и урчали грустно. Когда по нему проезжала здоровенная фура, он мелко дрожал и подрагивал, глухо бухал и содрогался всей своей железобетонной мощью. Справа и слева от проезжей части, за ограждением и пешеходной дорожкой, возвышались грязные, замызганные, серые, рубчатые, а поверху прозрачные, шумопоглотители. И то правда – мост изрядно шумел.

Я спустился с моста. Передо мной простиралась дорога, плавно вьющаяся среди леса, постепенно понижающаяся. Справа и слева были коричневато-серые склоны, устланные засохшей прошлогодней травой, дальше и до стены леса проходила узкая залитая водой просека и все. Лес – тонкий, худой невеселый какой-то таинственный, лес-страж. Он как будто по собственному желанию пропускал дорогу здесь. А внутри себя хранил магию и неведомые тайны, загадки и, может быть, даже опасности… Хотя чего боятся человеку, хотя б и в лесу, но в пяти километрах от города до краев наполненного цивилизацией! А вот! Все же что-то дремучее и загадочное, опасения возникают в душе.

Наступал день. Было уже около часа. Солнце немного разогнало серые дождевые тучи и взглянуло через образовавшуюся дырку вниз на землю, на город и по его лицу мне показалось, что восторга эта картина у него, как всегда, не вызвала. Оно покривлялось, покорчилось и опять исчезло в облаках, правда, на этот раз уже не таких густых. Видно, все же интересовалось, не смотря на отвращение, нашими путями и судьбами. Стало веселее шагать. Все-таки солнышко – великое дело! Особенно весной.

Дорога приятно петляла, в общем понижаясь чуть-чуть. И все время заворачивала направо – к городу. Вот на холме показалась изящная развязка, то есть холма-то и не было. Холм был насыпной, а под ним проходило шоссе, ведущее из города, а куда – Бог весть!

Я повернул на съезд, перебежав дорогу, и вот я уже шагаю по направлению к городу. Родному Питеру! Который уже так достал, но который я так люблю и не могу представить свою жизнь вдали от него. Питер – как большой часовой механизм! Тик-так, тик-так – идет бычок качается, вздыхает на ходу. Как русский рок – угрюмый и светлый. Надежда городов русских. Великий притон, но и великая культурная столица. И в спальных районах, как в резонаторе – чисто и раскатисто, тихо и ласково – звучат струны Невского и линий Васильевского острова, Большого и Малого проспектов, фагот стрелки и большой барабан Дворцовой площади. Скрипочки Летнего сада, чистый горн Авроры и старый, пожелтевший и выцветший от времени, как контрабас Петропавловки на Заячьем острове. Каналы и речки, как переливы и отзвуки главной мелодии Великой Невы, несущей свои волны – да свои ли? – из Ладоги в Финский залив, Балтийского моря. Из одних шхер в другие, далекие фьорды, и дальше, и ближе, Вечная Песнь Петербургской земли.

На окраинах эта мелодия резонирует и превращается из звуковой в механическую вибрацию почвы… и вся Россия дрожит Великой Русской дрожью Питера! Вечной великой его песней!..

А кто-то говорит потом, что-то о русской ментальности!.. Вот оно все где! Вот откуда! А другие города!.. И звенит огромный бубен русской земли. Каждый город в нем как бубенчик. Да что там город!.. Каждое село, каждая деревня, каждый двор, каждый дом, каждая травинка русской земли – это бубенчик в этом бубне, который называется «русская душа». И мы пляшем под этот бубен Великой Руси! В этом, видно, и есть наша функция в мировом музыкальном представлении, в этом театрализованном действе, в этом спектакле, в этом цирке, в этой веселой клоунаде, которую мы устроили для того, чтоб Бог повеселился на небесах и ударил в ладоши и мир от этого завертелся бы веселее!.. Вот это да!

* * *

Солнце вновь выглянуло из-за туч, освещая верхушки домов желтоватым светом, розовые кирпичи и беловато-серые клеточки, блочных домов становились мягкими и светлыми в его лучах и приобретали счастливый, добрый и теплый вид и оттенок.

Я вошел в город. Город моей души. Я зашагал по улицам. Звон трамваев, шипенье, ласковое и нежное, автомобилей у светофоров, веселый гомон людей на проснувшихся от долгой слякотной зимы улицах. Я люблю свой город, и жить без него, вероятно, не могу!

Я засеменил по тротуару, шагая в ногу со всей улицей, с домами и беспризорными собаками, я шел в центр. Пройдя через мост, под которым проходила железная дорога, она тоже всегда вызывала у меня особый трепет своей беспредельностью и незыблемостью, над гаражами, я устремился внутрь города. Прошагал до проспекта, свернул на него, дошел до следующего перекрестка, опять свернул, теперь направо, побежал по изогнутой улице, все направо-направо до улицы с трамваями…

Я никогда не запоминаю улицы по названиям. Я запоминаю их по их духу, по состоянию, которое они рождают в душе, по их пути и местоположению, по тому, куда и откуда они ведут человека, идущего по ним.

Снова свернул налево, перешел трамвайные пути, подождал у светофора зеленого света, перебежал улицу и потек вслед за машинами вниз и налево под мост. Справа высился громадный магазин с автостоянкой – так называемый гипермаркет. Не знаю, для чего он нужен. Трамваи с веселым звоном скатывались с пологого холмика в низину под железнодорожный мост. Под мостом, как всегда, тихо, уютно, темно, сыровато и ласково. Прогромыхал маневренный тепловоз над головой – зеленый с желтыми и красными полосами на боках и передней части. В детстве, когда мы ездили к бабушке вместе с сестрой и братом, мы особенно любили такие тепловозы, только синенькие – они нам казались какими-то особенно симпатичными и хорошими. Наверное, еще и потому, что все поезда железной дороги зеленого цвета. А синие – это что-то особенное, выделяющиеся, не такое, как все остальное. А еще у маневренных тепловозов один фонарь наверху. У всех. В этом тоже есть, что-то особенное. Хотя и у электричек тоже так…

Мы миновали мост: я и машины и еще старенький трамвай с раздвижными дверями гармошкой – приподнялись на горку и повернули налево. Перед нами возвышался величественный и суровый, коричневато-зеленоватый, острый и блестящий после недавнего ремонта Его Величество Ладожский вокзал…

Я перебежал дорогу через светофор, проскользнул между входом в метро и гигантским зданием торгово-развлекательного комплекса и, прошмыгнув через большой, многоствольный перекресток, похожий на центр огромной паутины, оказался на Заневском проспекте. Он запомнился мне на по тому, что я о нем много знаю, или он мне особенно близок, а потому, что его название отражает его сущность. Он, по отношению к центру, – «за Невой». Так вперед! К родной и любимой и холодной и такой прекрасной Неве! Сердцу, вене, артерии и легким нашего Великого города. К Неве!

Ласковое солнышко выглянуло из-за серых весенних морских туч, и сразу все повеселело вокруг. Заневский он такой – прямой и широкий, вот мелькнула маленькая речка, гипермаркет возле железной дороги слева, церквушка… интересно, кто и почему, зачем, что ли ее здесь построил? Вообще интересная это история про новые церкви. Они какие-то суетные, но, в то же время, свежие и блестящие…

Заневский ведет к Неве. Когда по нему идешь, думаешь только о том, когда же выйдешь к Александровскому мосту, который взмывается ввысь, перелетает через Великую Реку и опустится у, такой небесно-воздушной, устойчивой, как космический корабль и такой монументально готической, построенной, по-моему, в стиле классицизма Александро-Невской лавры. Духовная семинария. Говорят, что на Александровском мосту курят семинаристы. Не знаю. Не видел. Александровская площадь и главное – начало Невского!

И вот с разбегу, мимо офиса муниципального совета, мимо какого-то старого кинотеатра, мимо высоких желтых и серых домов я вырываюсь к Неве… Она неторопливо и степенно катит свои талые воды их оттуда в туда! Из Великой Ладоги в неизмерный Финский залив… Мягкий солнечный свет играет на ее поверхности, а в неторопливых водоворотах вокруг опор, чувствуется непреодолимая мощь Великой Русской Реки.

Я перешагнул середину Александровского моста. В детстве, мне всегда нравилось искать середину моста. Поймать этот момент очень трудно. Там, где подъем превращается в спуск… точка равновесия… Вот и сейчас я этот момент упустил. Просто понял, что уже не поднимаюсь, а спускаюсь… и вот я уже по другую сторону Невы.

Александр Невский, как всегда здесь, рядом, охраняет покой Лавры и Невского проспекта – главной жилы нашего города…

И вот я на первых камнях мостовой Невского проспекта… Сколько о нем сказано, сколько написано, сколько спето… А я вообще его долго не знал. Не понимал, о чем пишут и поют, а тем более говорят… Я ничего не знал. Вот люди, потоки машин, людей, офисы, яркие вывески кафе и магазинов, подворотни… Люди бегут, атмосфера на тротуаре, но проспекте томная, теплая, отчужденная друг от друга. Это наш город. Город болот и моря, лесов и сосен, дождей и рек, солнца и песен… Это наш дом!

Вот навстречу спешит какая-то девушка. Волосы в хвостик, глаза устремлены вперед… куда-то спешит… куда-то идет тоже. Не ко мне ли? Нет. Нет, мимо. Вот какой-то серьезный господин (немолодой человек) иначе не сказать с портфелем и в пиджаке… Конечно. Рабочий день уже кончился и все спешат домой, от того он такой расслабленный и даже несколько мечтательный… Они пробежали мимо, еще, еще…

Странно. Почему в толчее народа мы так одиноки? Вроде люди кругом, пусть чужие, но ведь упадешь – поднимут, заденут – извинятся… Почему нам одиноко? Я читал в книгах, что это от того, что нет ключа к Любви ко всем и каждому, а этот ключ дается либо упорным трудом – если человек сам в себе, постепенно удаляя все изъяны и погрешности своего сознания, открывает для себя это состояние всеобщей Любви. Это здорово. Это вызывает уважение и зависть – белую-белую…

А если удача!,. Это когда встречаешь любимого человека и через любовь к нему открываешь в себе любовь ко всему живому и неживому… и это прекрасно! Я всегда верил, что где-то там за дождем и туманом, за солнечным днем есть такой человек. Девушка, которой предназначено судьбой открыть мне Любовь… стать моей Любовью!.. и я ее!.. Странно, я не знаю откуда эта вера взялась… То ли из добрых светлых книг, которые мне отец читал в детстве – ведь Иван Царевич всегда идет и находит ту, с которой они потом живут «долго и счастливо», да старик со старухой, хоть и меряются амбициями, все равно живут вместе в единстве. Хотя басня и не об этом…

То ли это мысль появилась из более поздних книг философского характера, которые я читал в подростковом возрасте, пытаясь разобраться, что к чему в нашем мире… Ведь в этом возрасте, похоже, закладываются межвозрастные установки… То ли еще откуда…

Но я всегда верил в это. Если правильно пройти все жизненные испытания, все уроки жизни выучить и сдать, хотя бы на удовлетворительно, тогда мы обязательно встретимся. Где же ты?

И после этого не будет вопросов и сомнений, никаких сцен и волнений, измен и ревности. Мы встретимся, чтоб навсегда быть вместе!..

Так что дело за немногим. Вперед!

По Невскому тек, запинаясь и захлебываясь сплошной поток машин. Я миновал площадь Восстания, такую огромную, величественную и пахнущую московской суетой. Розовое здание вокзала, Лиговский… что тут говорить… И вот уже я шагаю дальше и дальше в сторону Гостиного двора… Вот и Аничков мост. Нынче частично закрытый на реставрацию… Фонтанка – как сокровенное и радостное воспоминание детства – цирк, там, справа… детство… утренний светлый смех. Вернись…

Выпускной – тоже здесь… И вообще это сердце города. Его сокровенная суть. Ура! Я к ней прикоснулся. Это счастье.

Аничков дворец, Екатерининский парк, Публичная библиотека, а в глубине – Александринский театр… Сколько здесь всего, сколько людей прошли, прошагали, проехали, пробежали, проползли по этому месту! Здесь шел не однажды Раскольников, и его отец – Федор Михайлович. Здесь придворные дамы садились в кареты, здесь ползали и копались в грязи нищие… много-много-много лет подряд. Назад. Вперед… Вперед!

Гостиный двор – древний купеческий мир. Рай. Все, что можно купить, можно продать – здесь, или почти все…

Книжный дом, Казанский, канал Грибоедова… Мойка – здесь Невский подпрыгивает на посту и упирается прямо… в Адмиралтейство! Дворцовая… Зимний! Вот я и у корней Санкт-Петербурга! Вот я и дома! Чего здесь только не было! Сколько смеха, сколько крови, сколько слов и ударов каблуков здесь – в этой мостовой спит вечным, но не бесплодным сном. И каждый наш шаг по ней – отражение и впитывание этой истории. Мы ее продолжение и каждый наш шаг по ней – создание ее следующей страницы. Ступени. Строки. Почему мы не думаем об этом? Ведь это во всем… Каждый миг подлежит историческому воздействию прошлого и сам своим существованием творит будущее. Вот оно как! Оказывается. Прощай Зимний! Я вернусь еще послушать твои истории и догадки, твои песни и тишину, я вернусь, а сейчас мне пора дальше! Нева! Дворцовый мост. Здесь открывается вид на самое сокровенное в нашем городе. Вся его подноготная здесь. В акватории Невы. Петропавловка, стрелка, Зимний дворец. Вот и вся история. Вот и весь сказ. Вот и все. Я постоял немного на мосту, почувствовал, как морской ветер, приносящийся с залива с запада, треплет и играет моими волосами, взглянул, как блестит вдали Смольный, там, на востоке, чуть ближе – серый шпиль Финляндского вокзала, мечеть…

И зашагал дальше и дальше, весело спускаясь с моста и заспешил по Васильевскому острову туда, на запад, откуда дул свежий ветер перемен и непреложного и вечного солнцестояния великого вечного морского переменного покоя! На запад!

Кунцкамера… да что уж тут… Никогда я не понимал этого музея. Что-то здесь не так. В кучу все. Как-то хаотично. Хотя, наверное, так и представлял человек того века разные необычные вещи. И для того времени это все было довольно полно и документально. Но две вещи меня там неприятно, в свое время, поразили. Вызвали отвращение. Это такая неприметная деталь, экспонат, как многолезвийный кинжал. Даже не помню, в какой экспозиции. Просто вместо одного лезвия у кинжала несколько чуть расходящихся. Когда я представил эффект, мне как-то преплохело.

А второе – это, конечно, уродливые дети. Заспиртованные. Сотни две. Нет. Петр I все же был странный человек. Хотя и оригинал, конечно. Ладно, это уже история и он история, а нам их не судить.

Люблю гулять вдоль Невы. Здесь как-то томно и радостно. Идешь, а впереди виднеются портовые краны и корабли, баржи. По левой стороне Невы – ремонтные доки, множество маленьких буксиров и большие океанские корабли… Однажды, когда мы с братом были маленькими, отец попросился посмотреть с нами – ну показать нам – настоящий парусник, он стоял здесь у причала. Трехмачтовый, с форштевнем и сеткой под ним. Красивый и настоящий. Правда, на нем был дизель – на всякий случай, но это не важно… Главное – Парусник! Мечта мальчишки! Нам повезло! Я долго это еще вспоминал! А напротив этого причала – храм. Большой, с пятью куполами золочеными и серебренными! А тогда в нем шел ремонт и внутри – нас тоже пустили посмотреть – под самым потолком на лесах – мы поднялись туда вместе с реставраторам – по лестнице, мимо колоколов, по мостику, через кирпичный колодец, по железным скобам вместо лестницы, по лесам и под самый купол над залой наполненной светом, проникающим, льющимся сюда через высокие окна под самый потолок. А там лицом к лицу фреска Христа. Прямо надо тобой. Реставратор сказал, что ее не получается реставрировать – никакая краска не липнет – отваливается, потом посмотрел на нас и спустился вниз, оставив нас там одних. И Христос прямо над тобой. Совсем рядом. Он и Ты. И Все! Молчание – слово. Незабываемое и неописуемое состояние переживание, оно не закончится никогда!..

Я навсегда остался в нем, там, здесь, повсюду. Я теперь с ним рядом. И он со мной. Это – почти одно и тоже. Мы вместе. И слово «одинок» потеряло половину своего смысла. Потому что я уже не один. Всегда он рядом и его можно спросить, ему можно все рассказать, с ним можно посоветоваться. Он может и не ответить ничего. Может просто промолчать, но все равно. Он есть. Бог есть! Ух!

* * *

Однажды я здесь у причала видел в воде белого лебедя. Самого настоящего! Видно летел откуда-то куда-то. Он был один. Без нее. Жаль. Может он ее искал.

Но сейчас у причала вода отсвечивала перламутром вечеряющего неба… Солнце пряталось в полупрозрачные закатные тучи, но еще грело и освещало весенний город, который все еще не до конца оправился, отряхнулся, отогрелся от долгой, северной, хотя и не очень холодной, но зато слякотной и темной Петербургской зимы. Я свернул за церковью, немного попетлял и вышел на улицу, идущую вдоль берега залива… Красота! В вечереющем небе виднелись желтоватые светлые высокие облака, освещенные весенним солнцем. Темные плотные тяжелые дождевые тучи ползли с далекого морского горизонта, откуда-то из-за Кронштадта и дальше… За деревьями на берегу проглядывали веселые игривые клочкастые облачка низко бегущие в вечном танце и перемигивании и так похожие на чей-то дым, на костер, на ветреный чай, над этим костром…

Миновав какие-то гаражи и прудик лодочников я спрятался за высокий дом от ветра… Еще несколько шагов и я вновь поворачиваю к заливу, такому родному и близкому, такому вечно неспокойному, такому чуткому, созвучному моей собственной и нашей общей, должно быть, тоже душе. Петербуржцев, Россиян, Людей.

Пройдя несколько шагов, я с головой окунулся в океан закатных лучей, пенных брызг и волн о парапет, ликующих и тревожащих, и таких родных криков чаек и море облаков… Солнце уходило и в закатном небе смеялось и переливалось напоследок его дневная красота. Покой и прибой. Парадокс…

И вдруг я увидел, что рядом в той же позе ожидания и пораженности увиденным, стоит она. Еще одна человеческая фигура, выглядящая черной в этом буйстве весенних облачных сказок заката! Неужели и я такой же угольный и неподвижный?

Я шагнул навстречу огню небес и она тоже. И так получилось, что этот шаг сделал нас ближе друг к другу. Еще шаг. Мы обнявшись наполняемся ветром и солнцем, облаками и травами, глухими ударами волн о гранит и ласковым шелестом круглых камешков в прибое… Еще шаг и мы рука об руку бежим к горизонту едва не касаясь душами поверхности волн.

Мы улыбнулись. Я повернулся к ней. Это было Она!

– Здравствуй, Любимая!

– Здравствуй, Любимый!

Мы не успели сказать это прежде друг друга. Я улыбнулся. Она тоже. В небе над нами смеялся и играл огнями и облачным завесом молодой Бог. Мы целовались. Солнце село за обветшалый усталый посеревший морской горизонт.

– Что же? – спросил я у ветра ее волос.

– Пойдем! – сказала Она.

Мы обернулись, поблагодарив небо и землю, волны и море, траву и камни, деревья и птиц.

И зашагали Домой, держась за руки.

Мы шли Домой.

В Любовь.