Дождь

Дождь смывал дом.

Смывал капля за каплей. Дом таял, растекался, смазывался. Его очертания теряли четкость линий, и формы его фасадов все больше напоминали очертания и фактуру камня или скалы.

Дождь тек ручьями, струями, потоками. Ветер разносил темнеющие после соприкосновения со стенами дома капли, и они падали на мертвый асфальт темными влажными и жирными пятнами.

Дом исчезал, как исчезает изображение, нарисованное к Новому году акварелью или гуашью на стекле, когда по нему проведешь влажной губкой. Сначала стираются тонкие полупрозрачные линии и пятна стекла, мягкие тона кирпичных стен, рамы, потом - омытые и лишенные резкости и твердости бетонные перекрытия и остов крыши, железо и водосточные трубы, фундамент…

Дождевые капли с шипением прожигали оконные стекла, оставляя в них оплавленные растекающиеся овальные дырки. Их края серели и рассыпались от следующего прикосновения. Металл крыши растекался комьями коричневато-серой жижи и падал бесформенными кусками на асфальт, в лужи, растворялся в них и грязной водой бежал к водостокам, к канализационным люкам, исчезал в них, стекал, терялся в трубах и каналах, утекая в реки, отстойники и еще Бог весть куда, уходя все дальше от Дома, терял свою личную принадлежность, становился просто грязью в паутине «Водоканала», мировой гидросферы, принадлежностью каждой реки и болотца, превращаясь в землю, воду, ветер, деревья и траву всей планеты.

Стены, кирпичные, серовато-коричневые, тихо вздыхали под ударами дождя, под порывами ветра. Капли дождя, падающие на Дом, выбивали из стен брызги кирпича, и их уносил ветер влажными, мокрыми хлопьями пыли. Они поднимались к небу в облака, опускались вниз на асфальт, уносились ветром на все четыре, восемь, десять, двенадцать… тысячу сторон света, терялись вдалеке, возвращались обратно, умирая, обезличиваясь, убывая в значении, теряя прошлое, меняясь, становясь пеплом, ветром, снегом, светом, перегноем, землей, травой, звездами в темнеющих небесах.

Дом исчезал, растворялся, оседал. Все больше переставал быть, улыбаясь все шире, текущей на него воде, небесному очищению. Ветер трепал его крылатые крыши, выдирал их перья и уносил в небыль. Глазницы окон, прежде темные, мутные и обращенные в себя, открывались и наполнялись солнечным светом, пробивающимся из-за туч. Солнце золотило края темных дождевых облаков, они рвались, роняя последние капли своей милости неба.

Дом исчезал. Обезличивался, растворялся в дожде и солнце. Исчезал. Таял. Убывал.

И вот уже на земле виднеются лишь остатки фундамента, они стекают, смешиваются с дождевыми потоками, текущими по краям улиц, и падают, исчезают в водостоках…

Дом исчез.

На его месте виднеется только грязная земля. Сквозь нее просвечивает еле видная зелень. Солнечные лучи бегут по удобренной изглаженной почве, края асфальта коробятся, крошатся, трескаются, превращаются в пыль… Из земли выглядывает сначала одна, потом другая, потом уже лужица травы, затем пруд, озеро, море зелени. Появляются цветы: мать-и-мачеха, такая нежная и бархатистая, ласковая и застенчивая, Иван-да-Марья, первоцветы, клевер – не дают оторвать взгляда от поляны, появившейся на месте бывшего дома. Теперь он просто ушел в землю. Растворился. Пошел на пользу.

Дождь закончился. Солнце разорвало и разогнало тучи и улыбалось с неба. Радуга подмигивала уходящим на восток тучам. И играла, перемигиваясь по ветру. Среди травы появлялись молодые деревья.

Земля улыбалась.

Небо смеялось недостижимо, но рядом.

Солнце ласково светило.

Тучи уходили, унося с собой божественный дождь.

Трава зеленела на месте, где был Дом.

Дома не было.